A lover on the left
A sinner on the right
Panic! At the Disco — Casual Affair

— Мой Господь, я прощаю самому себе свои грехи, свои слабости и свою вину, и всё то, что есть плохого во мне или что я считаю плохим, — слышится звук дерева и твои красивые пальцы, хаотично держащие чётки, ещё больше дрожат. — Я отрекаюсь от всех суеверий и от веры в них, от участия в спиритических сеансах, от чтения гороскопов, предсказаний будущего, использования талисманов и заклинаний на счастье, — иногда мне кажется, что твоя искренность в этом посвящении не более, чем вспышка молнии. Твои брови сведены к переносице, а взгляд устремлён прямиком на Святые Лики. Наверняка ты знаешь каждого наизусть — в вашей духовной семинарии это ведь превыше. Иногда слышу твои рассказы о чьей-то мученической жизни. И эти чёртовы алтари, от которых бегут мурашки по коже. Конечно, тут лишь живописные отголоски того ренессансного возвышения религии. Красота тела. Твоего. Если Господь милосерден, то почему ты хранишь обет безбрачия? — Я выбираю Тебя моим единственным Господом и Спасителем, — ты раскраиваешь свою веру, которую строил на том самом крепком основании. Дробишь её максимально мелко, выстраивая заново на воскресных встречах. И субботних речах. Ты отрёкся от себя. Духовного. — Наполни меня Своим Святым Духом! — иногда с губ хочет сорваться вопрос: «а меня тебе мало?» Мы трахаемся почти каждый день и ты всегда просишь ещё. — Аминь.

Я знаю — ты давал эту клятву в собственном сердце и никак не можешь отказаться — ведь обет, данный Господу, — это навсегда. Но твоё «навсегда» настолько хрупкое, что ты царапаешь мою спину, скидывая «самую святую Библию» на пол. Грешный святой. Ты каждый день словно снимаешь с себя маску достойного пастора вместе с одеждой и белым воротничком, вешая на стул в собственном кабинете.

— Что тебя беспокоит, сын мой? — спокойный и размеренный — будто не ты пару часов назад умолял кончить тебе на лицо, жалобно скуля. Твой взгляд обращён на маленького ребёнка и вы смотритесь вполне гармонично — наверняка тебе не раз говорили об этом. Маленькие дети вызывают у тебя трепет и нежность. Ты любишь с ними часами рассуждать о тех религиозных догмах, которые вдолбили тебе во время обучения.

Но ты всегда был таким. Удивительно, что в стране, где Будда стоит на первом месте твоя семья предопределила себе католицизм. А тебе ведь так сильно нравились парни. Всегда. Но слово родителей — закон, и ты прилежно отучился, натягивая как петлю, белую ткань на свою шею. Наверняка ты даже мечтал о месте в ватиканской иерархии — не ври, туда хотят все. И твои сбережения стабильно пополняются на эту поездку. Твои родители для тебя всё. Но разве не Господь должен быть первее? Но этот приоритет всегда скатывается по ступеням вниз — как и твоя одежда священника после наших мокрых длинных поцелуев.

Вы мило беседуете, а я как долбанный призрак готического собора слежу за тобой из темноты зала. Когда тут закат, витражи красиво озаряют маленькие пылинки, кружащиеся в воздухе. Эфемерная Божья сила благословляет собственное место поклонения. В то время как ты агрессивно отсасываешь мне прям на одной из скамеек. Видеть тебя на коленях — один из моих фетишей. Золотой свет ласково очерчивает надоедливую прядь волос, мокрые губы и подбородок.

И я не заставляю тебя — ты сам жаждешь экспериментов. Меня.

— Спасибо, пастор! — ребёнок радостно улыбается и обнимает тебя. Эта картинка всегда вызывает странное волнение внутри меня. Уют.

Твой приход обожает такого очаровашку, как ты. Пара девушек даже пытались искусить тебя и забрать твою безгрешную девственность. Но тон, с которым ты их отчитывал, дал ясно понять: верность Богу превыше бренного тела. Хотя они очень даже миловидные. Особенно та — с большой грудью. А если бы у неё был член, ты бы упал на колени, задирая бархатную сутану?

Я знаю, что твоя паства не сильно меня жалует. Кажется, некоторые умеют читать мысли, а, может, это паранойя, которой изредка тебе так не хватает. Похоже, у тебя отсутствует инстинкт самосохранения, ведь ни разу, где бы я ни начинал активно целовать твои плечи, ты не останавливал меня. Очаровательные женщины с не менее очаровательными дочерями внимательно слушают твою очередную проповедь, которую я самолично скидывал со стола на пол. Ты каждый день каллиграфически выводишь буквы, а я каждый божий день бешено вколачиваюсь в твоё тело.

Забавно и смешно — наш первый поцелуй произошёл как раз таки в костёле, куда ты спешишь изо дня в день. Как часы. Рассматриваешь витражи, изучаешь архивы, перебираешь книги в своём мини-кабинете. Ты просто маленький грязный извращенец. И рвение быть здесь — лишь попытка отвлечься от пошлых мыслей в голове. А я знал тебя ещё до твоего семинария.

И непогода вполне удачно затащила меня в это священное место. Каждое Рождество ты ставишь красивых Марию и Христа перед входом, а позднее — умоляешь во имя всех долбанных святых дать тебе кончить.

— Ещё не надоело тут время просиживать? — садишься около меня, но в голосе не сквозит холодом. Твой вопрос — желание сделать соблазн более медовым. Сахарным. — Мы оба знаем, что ты ни во что не веришь.

— Быть атеистом и посещать твои проповеди — это так плохо? — твой запах — запах свечей, пыли и ладана. Противоречиво.

— Больше странно, — голос понижается на пару октав, ты оплетаешь меня бархатом, утягиваешь в плен. Кто из нас двоих ещё дьявол? — Не надоедает?

— Любой звук, выходящий из твоего рта, не надоедает, — улыбаюсь, заостряя взгляд на губах напротив. Таких мягких и горячих. Искусанных. Влажных. Изумительных. Желанных и страстных. Когда ты много сосёшь — они опухают и приобретают вишневый оттенок. Белая сперма весьма эстетично подчёркивает их алую кожу. — Ты такой грязный, — касаюсь пальцами сутаны на колене, делая вид, что тру несуществующее пятно. Наверняка некоторые прихожанки уже шипели бы на меня — ты неприкосновенное существо. Икона. Апостол, имеющий связь с самим Господом.

— Это всё архивы, — активно пожимаешь плечами, переводя намагниченный взгляд на пол. Туда, где миллионы цветных пятнышек образуют почти единый лик Христа. Иногда ты рассказываешь мне всё то, о чём учил. И понимая, что мне неинтересно, вздыхаешь. Это то, из чего ты состоишь: ебучие противоречия. Твоя вторая алчная сущность приоткрывает завесу, являя себя, только тогда, когда мы одни. Иногда ты пахнешь тальком. И орган, который стоит в глубине помещения, влечёт своей многогранностью. Ты не ладишь с ним, но смиренно учишься, беря уроки три раза в неделю. Другие говорят, у тебя музыкальный слух и пальцы пианиста. Изящные. Тонкие. Паучьи. Ловкие. Ты с грацией кота дрочишь мне, тонко играя на контрасте возбуждённого тела. — Я почти разобрался с тем самым отделом.

С тобой много, что можно обсудить. Эрудированный умелец буквально во всём к чему ни притронешься.

Только вот навсегда останешься одиночкой.

Говорят, тебя могут перевести в другой приход — ведь такому ангельскому личику нечего делать в богом забытом городке. И нет, между нами не любовь. Просто я знаю тебя уже давно, а ты умеешь западать прямо в сердце. Мой путь не проследует за тобой, потому как, уверен, ты сам приползёшь обратно.

— Я хочу трахнуть тебя прямо там, — мой шёпот обжигает твою мягкую шею. — Пока ты держишься пальцами за лестницу или стеллаж, — твоё дыхание учащается — это заметно сразу. Ты привык не подавать виду, но я знаю наизусть когда тебе нравится. — Думаю, в том помещении будут хорошо слышны твои стоны. Громкие и хриплые. Твои вздохи и просьбы. Наверняка нас смогут услышать, но разве тебя это остановит, грязный грешный святоша?

Грубые слова — давно не нонсенс в этом Храме Господнем.

Наш первый поцелуй произошёл сугубо по твоей инициативе. Как и секс. Ты плакал, когда просил больше и глубже. Плакал, когда кончил дважды за нашу близость. Просто напряжение выплеснулось белёсым пятном на твою чёрную сутану. Чёрную душу.

— Гореть тебе в аду, — ты улыбаешься, останавливая мою ладонь и отстраняясь.

— Как и тебе со мной, Отче, — великолепная игра — даже на людях держишь марку. Как во время одной из своих праведных речей: в твоей заднице умостилась чёртова пробка с небольшим зелёным камнем, а ты искусно продолжал рассказывать о благочестии. Тогда тебе даже не понадобилась растяжка пальцами — я сразу же вошёл, набирая нужный нам темп. — Ох, я очень согрешил, отпустите мои грехи?

Ты многозначительно смотришь мне вслед, замечая, что захожу не в ту часть где рассказывают, а в туда, где слушают.

Тебе нравится шибари, и иногда во время выступлений под сутаной твоё тело грубо связано верёвками. Каждый раз ты просишь чего-то жёсткого. Каждый раз ты опускаешься всё ниже и ниже. Но даже на этом дне присутствуют, свойственные тебе, изящность и высокомерие. Ты нуждаешься, а меня заставляешь наслаждаться и считать тебя высшей наградой.

— Ошибся комнатой? — ты запираешь дверь на щеколду, неосторожно открывая мне свою чувствительную шею и затылок.

— Скорее тобой, — ухмыляюсь, прижимаясь к тебе вплотную. Кажется, прямо сейчас я могу ощутить тебя насквозь. Каждую кость и мускул. Каждую часть твоего бренного тела. — Пастор, я настолько грешен, что мечтаю о вас каждую ночь.

— Прямо каждую? — ты принимаешь правила игры, переводя мою ладонь на свою шею. Я целую твой затылок, медленно спускаясь от линии волос до выпирающего позвонка. — Сын мой, вы ведь знаете, что служитель Бога не может ответить вам взаимностью из-за целибата.

— Но это не значит, что служитель Бога может отказать мне прямо сейчас, — у тебя сбилось дыхание, и я чувствую гулкий танец сердца через слои одежды. — Так ведь?

Тебя настолько легко уломать на секс, действительно, везде. Поворачиваешься и впиваешься горячим поцелуем в мои пересохшие губы, и я отвечаю взаимностью, оскверняя горькую праведность твоих уст. Дикость и необузданность хлещется в твоих тёмных глазах, радужку которых почти полностью затопил зрачок. Ты горишь от невозмутимого желания быть оттраханным «в твоём святом месте».

— Отче, я знаю, что Вы тут, — неожиданный стук заставляет тебя вздрогнуть. Ты напрягаешься всем телом и застываешь. — Мне нужно исповедаться… — голос кажется знакомым. Знакомым настолько, что позволяешь себе секундное расслабление.

— Проходи, дочь моя, — холодное спокойствие и ледяная безмятежность несмотря на то, что мои ладони уже гладят твои рёбра и норовят задрать такую надоевшую сутану. — Я выслушаю тебя прямо сейчас.

Ты определённо ищешь ситуации, в которых секс будет острее, чем нож. Ты как-то даже упоминал о лезвии на коже. Когда-нибудь, сладкий.

— Ты уверен? — мой шёпот снова обжигает твоё ухо, и это уже не остановить, даже если нас застукают.

Твои сочные губы в тон мне шепчут: «абсолютно».

— Святой Отец, — голос девушки до невероятия хлипкий и вязкий. Обволакивает уши, и мне хочется максимально скрыться от него. Она не увидит нас, но я знаю — она хотела бы быть на моём месте. — Я не знаю, с чего начать… — кажется, она плачет, но будем объективны — если она пыталась соблазнить тебя, то в ней ни капли святого.

Как и в тебе.

— Что тебя тревожит? — ровный и мягкий. Теперь. Словно мои касания никоим образом не задевают спокойствия. Вероятно, ты тренируешь собственную выдержку, часами стоя на коленях и перебирая чётки.

Сейчас ситуация ровно такая же, как в твоём кабинете совершенно недавно. Только тогда я был под столом, а ты восседал на стуле, как король. Император с красным от возбуждения членом и смазкой, капающей на твой красивый белый ковер. Ворсистый — когда мы трахались на нем у тебя остались багровые полосы-следы.

— Мои неутихающие чувства к Вам, святой Отец, — наверняка по ту сторону решётки она вытирает несуществующие слёзы со щёк. — Это так ужасно — ужасно сгорать от любви к Вам.

Тогда, в кабинете, ты ругал её же за попытку соблазна, когда она пришла к тебе почти без одежды. Удивительно, как её набожная матушка ещё не наказала негодницу. Мне пришлось крайне медленно и тихо тебе отсасывать, что было весьма некстати. Казалось, от желания кончить ты накричишь на неё или не выдержишь и громко заскулишь, но нет — твоя выдержка, воспитанная семинарским аскетизмом, дала свои плоды.

— Разве у тебя не появился прекрасный молодой человек? —мои руки задирают твою сутану на бёдрах, открывая брюки. — Я думал, у вас скоро венчание.

— Но я не люблю его, — девушка хнычет только больше, топая ногой. Будто это что-то решит.

Мне хватает пары секунд, чтоб стянуть твои штаны и бельё. К щиколоткам вниз и тихо. Ты слегка ёжишься, и кожа покрывается мелкими гусиными следами. Хватаешься непослушными пальцами за края решётчатой перегородки. Настолько крепко, что белеют костяшки. Тебе приходится прогнуться в спине, чтоб сутана не мешала, а плавно сползала с изгиба поясницы.

Чрезмерно спокоен. И в моей власти.

Слушать, как сильно ты нравишься другим, плавит изнутри оловом и ртутью. Но это не ревность — всего лишь осознание того, что ты неприкосновенный сосуд. Мой неприкосновенный сосуд. Не Господа Бога или этих людей.

— Дочь моя, — даже ощущая мой язык на своей чувствительной мягкой коже, ты удивительно стойко не выдаёшь себя. — Мы уже обсуждали это. И мой ответ всё тот же: нет.

Ты ни разу не говорил о своём отношении к гетеросексуальным отношениям, лишь один раз обмолвился, что всегда предпочитал мужчин. И, господь милосердный, учась в семинарии, сколько раз разбивалось твоё сердце?

Ты всегда был примерным мальчиком для своих родителей и святым пастором для паствы.

Но для меня ты падший грешник. И это заводит.

— Святой Отец, — она ощутимо хватается за решётку. Даже стоя на коленях в святом месте, она умудряется всё переворачивать с ног на голову. — До Вашего появления я совсем отчаялась. И я просила Бога, если он существует, то пусть ниспошлёт мне красивого ангела, который вернул бы мне веру в Него. И Он послал мне Вас. Понимаете?

Мой язык тщательно вылизывает твою задницу, пока прихожане свято верят в то, что ты ангел, посланный Богом. Замечательная абстракция и сюр. Чувствую, что от возбуждения твои колени дрожат, и ты скоро не выдержишь стоять. Но мучиться ожиданием — один из твоих фетишей.

— Дочь моя, — никогда не перейдёшь на личности, находясь в пределах Святого места. Иногда она ловит твои улыбки и думает, что они предназначены для неё. — Не стоит заблуждаться в этом, — а вот теперь твой голос по-настоящему дрожит. Будто ты окончательно растрогался её ответом. Пускай. Просто язык уверенно проходится по чувственному сфинктеру. Ты не можешь до конца расслабиться, и мне не удаётся попасть в твоё горячее нутро. Поэтому я использую все возможности — плавно надрачиваю возбуждённый член. Тебе чертовски хорошо, и, когда я делал это в последний раз, ты плакал и пылко просил не останавливаться. А в самый первый ты сказал, что это грязно. Но грязно это то, что тебе нравится.

Ты знаешь, что я ускорюсь лишь тогда, когда смогу ввести внутрь тебя свой язык, и, если честно, мне ужасно интересно, сколько ещё ты протянешь.

— Но Святой Отец, моя любовь к Вам — это то, что я так давно искала. Я вновь обрела веру в Господа и стала регулярно посещать все воскресные проповеди. Я стала молиться, как заведено. Пожалуйста, не отталкивайте меня… — я уж точно понимаю, о чём она говорит. Пусть между нами и нет любви, но разочарование, которое ты исцелил, много значит. Ведь улыбка и тепло, которыми ты одарил меня в самую первую встречу, дали неисправимую надежду.

Ведь я, правда, думал стать послушными католиком. Ради тебя.

Ты закрываешь рот ладонью, поскольку даже хвалёная выдержка трещит по швам. Я плавно трахаю тебя языком, ладонями широко раздвигая ягодицы. Чистое удовольствие для тебя.

Девушка воспринимает все за чистую монету, в самом деле думая, что ошеломила тебя.

— Святой Отец, давайте сбежим отсюда и начнём новую жизнь вдали от всех преград. Я знаю, что в глубине души Вы хотите этого, — её воспалённое сознание уже рисовало картины вашего прекрасного будущего, не желая воспринимать горькую реальность.

Моя ладонь ускоряется, и капли смазки капают прямо на твою обувь.

— Пожалуйста, перестань, — ты пытаешься злиться и показать своё наигранное негодование. — Мой ответ всегда будет «нет». Совсем скоро я буду венчать тебя и не желаю больше ничего подобного слышать.

— По ночам я представляю твои поцелуи, — самая последняя попытка — откровение. — И, как грубо ты берёшь меня на нашей кровати. Мой будущий муж абсолютно не понимает моих желаний, и наш секс — будничная серость.

Твоя ладонь путается в моих волосах, плотней прижимая голову к себе. Тебе так нужно глубже сейчас. Ещё глубже. Но я отстраняюсь и заменяю язык пальцами. Не такими длинными, как мой член, но больше, чем язык. Ты сводишь колени от немого удовольствия.

— У нас с тобой была бы прекрасная семья. Или же мы могли бы путешествовать по миру. Просто быть рядом друг с другом.

— У меня нет к Вам чувств, дочь моя. И никогда не будет — моё сердце целиком и полностью отдано только Господу Богу. Только ему, — голос на несколько тонов выше и сбитый. Дыхание учащённое и, если бы не решётка, она бы увидела твой алый румянец на щеках. Прощать грехи с трахающими задницу пальцами — что-то новенькое для нас обоих.

— Это ложь! Ложь! — девушка снова плачет. По-настоящему и искренне. Мне её жаль. Немного. Но я сгибаю пальцы, попадая чётко по простате, и ты оседаешь, громко охая. Точнее, скрываешь стон.

Если бы не она, я трахнул бы тебя прямо тут, заставляя спиной ощущать дерево решётки и хвататься пальцами за неё. Ведь всё, что тебя интересует — секс. И ты такой же типичный мужчина, как те, кого я знал раньше.

— Я отпускаю твою любовь, дочь моя, — крепче хватаешься за эту несчастную решётку. — Отпускает её и Господь Бог.

Это нельзя считать изменой, ведь ты бы так и сказал. Но любовь к другому — это разве не ложь?

Кабинка наполняется её всхлипами. Громкими и печальными. Но это не мешает мне продолжать долбиться пальцами в твою истерзанную простату, пуская горячие импульсы по телу. Ты течёшь и весь на пределе. Почти готов застонать вслух и кончить прямо при ней.

И я вовсе не стану тебя сдерживать, если ты проклянёшь всех и всё прямо сейчас.

Но это всё ещё не Рубикон. Судя по всему, ты не веришь в искренность любви. Совсем.

Она громко хлопает дверью, покидая исповедальню и ты тихо скулишь, скользя пальцами по перегородке, слегка царапая дерево.

— Любовь — странная штука, — шепчу тебе на ухо, слизывая капли пота с виска. Ты такой горячий. Ладонь ложится на влажную от пота шею, и я легко проникаю внутрь тебя. Даже несмотря на тщательную растяжку ты тугой. До умопомрачения. — Тому, кому она не нужна — предоставляется сполна, — резкий толчок заставляет задушено простонать, и выгнуться навстречу сильней. — Ты ужасен, ведь разбиваешь её сердце, знаешь? — мои пальцы грубо оттягивают нижнюю челюсть и попадают внутрь горячего рта. Ты вылизываешь их с особой тщательностью. Будто от этого зависит твоя жизнь. По твоему подбородку течёт слюна. — Бедная девушка. Бессердечный пастор, — каждое слово очерчено паузой и резким толчком, попадающим по простате. Я кусаю мочку твоего уха, доводя до беспредельного возбуждения.

Тебе всё равно нельзя громко стонать — можно тихо скулить.

Но надолго не хватает ни одного из нас. Стоит кончить тебе, как я кончаю следом. Тебе не следует оставаться с чужим членом в заднице в исповедальне. Ведь могут зайти, и даже решётка не скроет того, что нас тут двое.

— Ты веришь в параллельные Вселенные? — внезапно спрашиваешь, спустя несколько дней. Недавно было венчание, и ты сидишь, разглядывая витраж. Тебе часто приходится думать о всяких богоугодных вещах. Или сексе со мной. Но ни разу о научном.

И, не получив ответа, поворачиваешься лицом ко мне.

— Просто хочется верить, что там, в параллельной Вселенной, мы всё-таки вместе, — ты улыбаешься, и я не сразу понимаю, о чём речь. Ведь мне в голову никогда не… — Ты и я. Вместе. Как настоящая пара.

И я застываю.

Потому как неожиданно понимаю, что верю в эти самые дурацкие параллельные Вселенные сильнее, чем ты можешь себе представить.